Однако... Я СЧАСТЛИВ ПО УМОЛЧАНИЮ! Не лезьте, пожалуйста, в настройки!

Паприка (cолдатская байка)

Праздники Победы приходят и уходят, а память все не отпускает и подбрасывает один за другим эпизоды войны и долгой солдатской службы. Надо сказать, что мне не повезло с земляками, хотя бы одного подарила бы судьба на дорогах войны. Тысячи солдат встречались, а я за все три года моей войны ни одного своего земляка не встретил.

И вдруг... Наш полк стоял тогда около Цегледа в центральной Венгрии. Послал меня комсорг батальона лейтенант Львутин проводить комсомольское собрание на пулеметные сборы. Это километрах в 20-30 от нашего лагеря.

— Машина пойдет завтра, в семь утра,- сказал лейтенант,- а собрание вечером, после стрельб.

— Хорошо, только машины мне не надо, дорогу я знаю, пойду пешком.

— Один пойдешь? Будь осторожен, — напутствовал меня комсорг.

И вот я иду. Настроение отличное. Погода — лучше не надо. Небо чистое и, главное, ничем не грозит. Передо мной — пушта, венгерская степь. Эх, совсем как у нас на обской ливе за Панигадкой. Только осоки нет, до самого горизонта поля да поля и мызы-хутора, как наши заимки. От крайней от дороги мызы кричат и руками машут. Подхожу.

— Тере... Здравствуйте...

Во дворе их человек восемь. Здороваются, кто по-русски, кто по-мадьярски (на венгерском языке). Все улыбаются. Хорошо так, приветливо. Кто-то, видимо, хозяин мызы, открывает калитку и жестом приглашает войти во двор. Во дворе он сразу показывает и рассказывает, что у них происходит. Да это и так видно: помощь! Убирают виноград, и выжимают сок. Они-виноделы. А во дворе все его соседи, они помогают ему. Уже заканчивают. Все происходит так быстро, что я не успеваю и слова сказать. А вел разговор и в самом деле хозяин мызы, он представился и, пожимая мне руку, назвал себя Яном (и добавил по-русски, улыбаясь: «Я — Иван»). Я назвал себя. Завершая разговор, опять-таки улыбаясь, он вручил мне вилы (обычные четырехрогие, железные на деревянной ручке, только не остроконечные, не как у нас на покосе, чтобы сено убирать, а с шишечкой на конце, тупые):

— Помогай!..

И показал, что я должен делать: выгружать из тракторной тележки гроздья винограда в давильню для выжимки сока. Работа закипела. Да и продолжалась-то она всего-ничего, каких-то час-два, я бросил последний навильник гроздей винограда, и тут Ян громко заявил: «Кончаем. Обедать!»

На крыльце — хозяйки: молодая девушка, дочь, видимо, и ее мать.

Улыбающиеся хозяйки вручили нам полотенца, мы помылись у колонки и нас пригласили к столу. Вот тут я и спросил Яна, откуда он знает русский язык.

Вместо ответа он меня спросил:

— Ты-то откуда?

— А вон наш лагерь,- показал я рукой,- возле Цегледберцеля стоит.

— Да нет, я не про Венгрию говорю. Я про Россию спрашиваю, где ты там живешь, в России-то?

Все рассаживаются за стол и заинтересованно прислушиваются к нашему разговору. Ян переводит. И вообще надо ли говорить, что интерес обоюдный, несколько дней назад война окончилась. Венгрия воевала заодно с Гитлером. Как будет дальше? Все интересно.

— Так, где же ты живешь, Валентин?

— Я живу в Каргаске. Это Томск.

— Как Томск!!!

Ян вскакивает, поднимает руки, подходит ко мне, обнимает, на глазах у него слезы, он смеется и плачет, обнимает меня снова и снова. И говорит, говорит...

— Как Томск... как Томск... это же Сибирь ... я же в Томске жил три года ... я работал в Томске на Сибирской спичфабрике, у братьев Кухтериных в 1918 году, я из чехословацкого корпуса, был в России в плену. В сладком плену, русские — хорошие люди, — добавил он. И снова обнял меня и крепко прижал к себе, отстранил немного и, рассматривая меня, сказал вполголоса:

— Я рад, что впервые за 30 лет после плена, встретил русского человека, да еще какого, настоящего земляка, оба мы из Томска. Есть, о чем поговорить и что вспомнить.

И мы с Яном снова обнялись со слезами на глазах. И я, наконец-то, обрел земляка.

Состоявшаяся встреча всех взволновала, обеспокоенные хозяйки приглашают за стол. Застолье очень скромное, без излишеств, помню хорошо, что блюд было немного. На стол было поставлено три огромных с эмалированный таз, но деревянных миски с дымящейся вареной картошкой, вареными кусками мяса и ... стогом крупного стручкового красного перца. С ним-то и случился за столом конфуз. Я с ужасом подумал о том, как же я буду этот самый перец есть. На мою беду, ничем его заменить было нельзя, огурец там или репа... Может быть, принесут еще что-нибудь: зелень, капусту или кружку холодной воды на худой конец?.. Нажимаю на картошку и мясо, наконец, все замечают мою однобокую диету — паприку-то не ест гость... И тут мне на выручку приходит хозяин, он вспоминает, что у русских нет в меню паприки, сладкого перца, горький жгучий перец выращивают, но на стол его не ставят, понятно почему... И добавил к рассказанному, что и у них жгучий перец выращивают, да еще какой! И названия разные. Я не запомнил, как это будет по-венгерски, а в переводе на русский будет так: сорта жгучего перца — 65-километровый; 55-километровый; 25-километровый... Это значит — если съешь стручок 65-километрового сорта, чтобы погасить во рту «огонь», нужно, раскрыв рот, бежать со скоростью 65 км в час; 55-километровый — тогда со скоростью 55 километров в час... Когда ситуация обнаружилась, за столом возникло оживление, и мне под смех всего застолья пришлось съесть самый крупный стручок красного перца, паприки...

Валентин Рудский


Источник: Газета «Северная правда»
k 14.09.2017 13:18

Читайте добрые книги Валентина Григорьевича Рудского!

Добавить комментарий
Имя
E-mail
Сообщение
*Пройдите проверку:


Просмотров этой страницы: 703