Однако... Легче всего осуществимы те мечты, в которых не сомневаются.

Климов С.М.: "Морщины времени", "РДК"

Морщины времени.

До весны на пихтовый завод! Обухом ударила меня сегодня конторская разнарядка. Три месяца разлуки с мамой! Кто будет ей привозить дрова, кто будет их пилить и колоть в мое отсутствие! Как оставить ее одну на столь долгое время! Новая нежданная напасть!
Но нечего делать - даже учащихся деревни отправляют на завод, отрывая от занятий в Ново-Югинской семилетней школе.
Шел второй год войны. Тугая пора, когда спецов призывного возраста стали брать в армию, забыв об их кулацких грехах. Так возросли людские потери на фронте!
Для каких-то непременных нужд оборонной промышленности возникла срочная потребность в пихтовом масле, вырабатываемым нашей артелью имени Менжинского Каргасокского райлесхимпромхоза. Без взятых на войну теперь в поселке рабочих для завода не хватало...
Погоревали мы с мамой, да деваться не куда! Меня чуть успокаивало слово ЗАВОД: в моем представлении горожанина им рисовалось солидное производство с непременной заводской трубой.
Обоз снаряжали несколько дней. Хорошие лошади реквизированы военкоматом с самого начала лета. Остались или совсем молодь, или тот «живой инвентарь», что измученный, никогда овса не видавший, порой теперь даже на мат и кнут переставший отзываться, обессилено и жалко застывал в оглоблях обыкновенного воза.
Между тем везти требовалось много. В первую очередь сено, потом металлические бочки, муку, картошку, необходимые вервие, вилы... словом, всякое. Снаряжаться к долгой таежной работе надо также людям. При нашем с мамой достатке я с собой взял немного: топор, шерстяное одеяло еще рижской постели, соль, спички, ложку, котелок, кружку к чему мама собрала скромную снедь на ближние дни. Колхоз на все про все отпустил пустой мешок и пару пластин жмыха. В нижние углы мешка я положил по большой картофелине, привязал к ним снаружи вместо лямок веревку, набил получившийся «рюкзак» своим добром. Вот всех то сборов! Но обоз снаряжался трудней, и только после нескольких дней, десять дровней с поклажей, покрытой навешенным сеном, туго зажатым бастрыком, поутру двинулись, спустились на лед Васюгана, чтобы на той стороне, поднявшись и миновав прибрежное тальниковое кустовье через распах пойменного луга, взять направление на соседнюю деревню Щучий Мыс. Был конец января, метелило. Редкоезжий санный путь занесло, и торить его предстояло заново.
Хилым лошадям такое не осилить, поэтому бригадир наш, Соловье, которого неизлечимая хворь избавила от фронта, единственный среди собранных подростков и баб опытный мужик, распорядился всем протаптывать перед обозом дорогу. На открытой луговине резко тянуло двадцатиградусным морозом, пронизывая стынью мою плохонькую, куцую, безворотниковую фуфайчонку. Но нас было много, в основном девицы и молодухи, бойкая рабочая сила, привычная к невзгодам, и среди них, терпелось легче. Щучий Мыс миновали ходом, преодолели взвоз материкового берега и дальше по саннику, уже лесной оттишью, достигли Белый Яр к полудню. По времени можно бы еще ехать дальше, но Соловьев предусмотрительно приказал свернуть на конный двор и распрячь лошадей на сегодня, потому что предстоящий путь длиннее, и засветло до следующей ночевки не доехать, а в темноте не хитро заблудится в дорожных таежных развилках, до места не добравшись. В Белом Яру я был впервые. Тут почти все жилища остались еще первоначальной скорохватной постройки с косматыми постарелыми соломенными крышами. Скудно жилось здесь колхознику! Наверно названием Белому Яру больше пристало бы слово Бедный Яр. Я присоединился к Рузаеву, молодцеватому ученику последнего класса Ново-Югинской, семилетки, с занятий, решившего переспать в хомутарке конного двора, договорившись о том со стариком конюхом о том, что вместо него погонит его лошадей к вечернему речному водопою. Хомутарка оказалась просторной с вбитыми в стены деревянными штырями, на которых висела сбруя: председательская кожаная, украшенная латунными бляшками, на почетном месте среди прочей веревочной да лыковой. Пахло дегтем и лошадьми терпко, но приятно. Вдоль стен лавки, под окошком подобие стола, к нему два чурабана сидениями, но главное, большая плита, которая с запасом березового долготья обещала теплую ночевку.Наперво надо было напилить и наколоть дров, затопить, устроить себе лежбище из валявшихся в углу кулей. День затухал, когда мы вернулись с водопоя. Уже в темноте подложили в плиту еще дров, поставили кипятить воду в котелке, открыли дверцу топки для света и каждый при своем харче разговорились. То, наверное, было моим первым близким общением с сибирским сверстником. Крепыш Рузаев оказался серьезным юношей, поставившим себе цель после среднего обрести высшее образование, очень расстроенный нежданной помехой в учении, винившего в том податливого начальству председателя артели.Забегая вперед скажу, что на пихтовом мы подружились, работая бок о бок. Судьба его печальна: весной Рузаева взяли на фронт, а к осени он пал, защищая свою мечту стать вольным человеком.
Поутру следующего дня Соловьев не без труда собрал свою команду, разбредшуюся на ночевки по всей деревне, и обоз снова тронулся, вскоре вьехав на таежную, вроде бестолково виляющую дорогу, выкрутасы которой однако обоснованны: таежная дебрь прямоездок не знает, и пути в ней вьются очень целесообразно между стволами векового леса, между бочажинами, минуя впадины, по равновысоким гривам. Ведь не гатить тут столбовую дорогу для нескольких ездок в году! Сравнивая основательно сработанные и окованные прибалтийские сани с местными дровнями, на первый взгляд кажущиеся неуклюжими, совершаешь ошибку, не учитывая пятидесятиградусные морозы, при которых железо становится хрупким, как стекло, ни таежной ухабистой дороги, где на поворотах стерегут пни да колоды, готовые намертво зацепить воз так, что любая оковка треснет, оставив беспомощным без кузнеца... Дровни же лишены жесткости, приспосабливаются к самому ямистому саннику, отталкиваются отводами от препятствий, и если где-нибудь все-таки лопнет закрутка оглобли, то она мигом будет заменена новой, такой же веревочной. Дровни в тайге это почти «Контики» в океане! Надо в свою деревенскую моготу приноравливаться к тому, что бог окрест устроил. Потому сибирский мужичок весной отправляется в березняк, тешет там топориком заготовки, гнет нехитрым приспособлением на полозах головки, да и возвращается на первый раз домой. А потом, в летний досужный день заготовки привезет да дома остальное обделает. Вдолбит и вставит в полоз копыли, накроет их грядкой и свяжет все тальниковыми вязками в безотказные дровни. Все сам, без кузнеца и кузницы. Скользят дровни по дороге поскрипывая, с нависших веток осыпается пороша, Соловьев в драном тулупе лежит на первом возу, а большинство наших в развалочку шагают за обозом ватагой. Перед нами белоярские недавно обновили путь к своей дегтекурке так, что нам лошадьми править не надо, но брести по взрыхленному копытами броду, как по глубокому песку, томительно. К вечеру все приустали и оголодали. Смерклось совсем, когда наконец достигли дегтекуров. Из темени вступили в их стан, нам он кажется ярко освещенным, хотя тут горит всего одна лампа с прикрученным фитилем. Хозяев здесь только шестеро, из них четверо уже укладываются на ночь. Остальные дежурят при казанах. Барак для его сегодняшних насельников слишком велик. Они жалуются, что дров на топку идет много. Но к весне сюда сгонят уйму народа драть бересто, и тогда станет даже тесно... Эта берестяная повинность для колхозника сущим наказанием становится. Ближние чистые березняки уже все ободраны, и бересты на зиму надо сюда сваживать уйму издали, да топлива казанам прорву наготовить... Деготь же дешев, поэтому трудодень тощий, тянущий колхоз к нужде.
Хозяева торопят нас устраиваться ко сну: керосин для лампы нужно экономить. Мы наспех приносим новые дрова, накладываем их к горящим, и при свете печи сообщаем новости. Собственно то не новости, но взъерошенные ползучие слухи, которыми надо обмениваться осторожно. НКВД и тут может иметь свое ухо. Фронтовые, сложенные треугольником, заклеенные хлебным мякишем солдатские письма без марок с одним лишь указанным обратным номером полевой почты, еще не начали поступать. В селах нет радио, в единственной еженедельной местной районной газетке, получаемой конторой, только несколько строчек о наносимых Красной Армией ударах и о ею снова оставленных населенных пунктах N. Глухо! Непонятно!
Поужинав кипятком с куском хлеба, расстелив фуфайку на нарах и положив под голову свой мешок, погружаюсь в сон. В досветках, чуть разбужен пришедшей сменой дегтекуров, своими возчиками, вставшими по лошадиным заботам, снова засыпаю, пока не поднимает Рузаев.
- Эх, как разоспался! - будит он - собирайся, другие уже готовы!
В бледно-розовом рассвете движемся по давно неезженой дороге, но снега нападало всего с ладонь - лошади идут без натуги. Соловьеву наскучило лежание на переднем возу, он подзывает меня, передает вожжи и отправляется в хвост обоза. На его место под тулупом мне хорошо. Лошадь идет сама по себе с отпущенными вожжами. Впереди ровная гладь пути с росписями лесного населения: следы, стежки, точки, узоры крыл... Читать их не умею, но по ним видно живое множество обитателей зимней тайги. Стрекоча перелетают сороки, любопытствуют бурундуки. К полудню дорога выходит к подобию овина - конюшне пихтового завода. Январский день короток, заставляя всех спешить с обустройством. Место, где придется жить, открылось в урмане распадком, по дну которого подледно течет ручей. Здесь на плече гривы виднеется заснеженный приземистый бревенчатый барак с единственным продолговатым окном, смотрящим в низину, на избушку артельной пекарни, на другую сторону берега, где различается навес, и около под снегом скрытое нечто, из которого вверх торчит журавли со свисающей с его конца веревкой...
- Так где же пихтовый завод? - недоуменно спрашиваю Рузаева,
- Да вот он? - отвечает, указывая на замеченный мной навес и то, что вокруг него.
- А труба?
- И труба есть? Сам после увидишь!
В тот день мы отгребли снег около сруба, напилили и накололи дров, снесли свои вещи к жилищу. Картошка под сеном на возу все-таки поморозилась, и ее в кулях подняли на крышу пристанища, чтобы не оттаяла, затопили железную печь для прогрева и просушки помещения. Поленья сухостоя загорелись скоро, огнь сабанил в железную трубу, разогревая ее до красного накала. Внутри стало влажно и парно, из распахнутой настежь двери наружу валило белое банное облако.
К вечеру поселились и устроились. Над железной продолговатой печкой приладили сушила для одежды, обуви и портянок. Около окна поставили длинный стол, где на его святом бригадирском конце Соловьеву вести отчетность. У стены - ларь с мешками муки для выпечки хлеба, запираемый навесным замком. На ларе весы, отчетные бумаги, лампа. Около него бидончик с лимитным керосином. Вовсю противоположную стенку общие нары. Еще несколько скамей. Это все здешняя мебель. Я устроился возле стены против входной двери на нарах рядом с Рузаевым, положив под них свои вещи. Дальше прочий мужской пол, потом уборщица и рядом пекарка тетя Маша, за ней - остальные женщины и девицы. На другой день всех нарядили на работы. Часть обозных возчиков еще осталась на день налаживать завод. Послезавтра они возвратятся в Старое-Югино. Меня вместе с женщинами отправили готовить пихтовую лапку, дав секач, орудие для срубания пихтовых веток похожее на мачете. Возщики проторили главную дорогу в лесу, у которой надо заготавливать и складывать лапки в прямоугольные «могилки» для замера дневной нормы выработки. Норма-это право на 600 граммов хлеба. Я выбрал себе поросль пихтача, по моему разумению, достаточно густую, чтобы тут исполнить дневной урок. Вытоптал снег для будущей кучки, стал срубать и сносить к ней ветки. Однако уже к середине дня мой ближний лапник иссяк, лапку надо было таскать издали. Норму я в тот раз не выполнил. Не выполнил ее и в следующие дни, совсем не умея на глаз определять нужный для этого «массив» в пихтаче. Со стороны моей матери в роду были лесопромышленники, скупавшие по Двине лесные делянки на сруб, затем сбивавшие бревнав плоты, которые по весне сплавлялись до рижских лесопилок. Их брокерских качеств не унаследовав, пришлось, тощая существовать на 400 граммах и мерзлой картошке. Не знаю, как долго все так могло продолжаться, если бы следующим обозом не пришло распоряжение отозвать в Старо-Югино нашего возчика Беспалова. Рузаев замолвил за меня словечко Соловьеву, с которым работал гонщиком, и меня перевели в гонщики.
Это давало постоянные дневные 600 граммов. Правда, рабочий день начинал спозарань, чтобы успеть сводить лошадь к водопою, сколоть конские яблоки, примерзшие к полу конюшни, сменить подстилку, подбросить сено в ясли и снова поставить лошадь в стойло до выезда, затем еще прикорнуть часок. Зарей опять встать перед другими, обновить главную лесную дорогу, съездить к намеченному, прошлым днем сухостойному дереву, чтобы свалить его, обрубить сучья, хлыст дерева закатить на дровни с подсанками, увязать удавкой растяжным узлом и привезти к бараку, помочь тете Марии распилить лесину, наколоть дровец, подбросить часть их к пекарне... Потом начать сбор слежавшейся вчерашней пихтовой лапки. Снег глубок, и к каждой кучке надо торить дорогу, но прежде необходимо проверить путь: нет ли по нему скрытой снегом острой пики тычка от в прошлом срубленной пихточки. По глубокому снегу конь движется скоком и может махом угодить на тычок, пропоров себе брюхо. Наложив воз, еду к заводу, где лапку складываю около огромного пропарочного чана и снова повторяю ездки. В мороз надо лошадке освободить заиндевевшие ноздри от намерзших при дыхании ледяшек, следить за щетками ее ног, вовремя очищать копыта. Перед тем, как отвести в стойло вечером, протереть ее пуком объедьев. Сперва Рыжуха меня дичилась и даже пыталась куснуть или лягнуть при случае, но, чувствуя заботу, присмирела. Мне на пихтовом повезло еще в одном. К нам подселился охотник за белками со своей собакой, которую кормил бельичими тушками... Белок добывалось больше, чем могла съесть собака, и я попросил отдавать мясной излишек мне. Вареным он оказался вкусным, чуть отдавал орехом. На таком рационе стал даже добреть. Правда, колхозники такой снедью брезгали, считая беличье мясо поганым, называя меня крысоедом. Но что голод не тетка известно давно. В моем же случае я мог счастливо наслаждаться трефным деликатесом без соперничества. К сожалению, к концу моего пребывания на пихтовом охотник пропал в тайге, его собака несколько раз прибегала к нам, а после ушла в Каргасок. Розыски его прошли без успеха, и только летом тело нашли случайно. Предположительно смерть наступила от разрыва сердца. В моей работе на пихтовом произошла еще одна перемена. Соловьев, страдая грыжой, разболелся так, что работа гонщика стала ему не под силу. Рузаев предложил мне занять его место.
- Работа, конечно, нелегкая, но ведь будешь получать целый килограмм хлеба или же соответственно мукою!- соблазнял он меня,- кроме того после смены отдыхай себе сутки, и никто тебя еще другое делать не заставит!
Словом, уговорил он меня, и я взялся за работу, тяжести которой не чаял... Суть производства пихтового масла состоит в пропаривании пихтовой хвои в закрытой емкости с последующим охлаждением выделившихся при этом паров летучих масел хвойного экстракта и водыв холодильнике, после чего из конденсата пихтовое масло от воды отделяется в маслоотделителе на основе разницы их удельного веса. Наша кустарная установка для этого состояла из старого склепанного котла в 700 литров, поставленного на кирпичную топку с кирпичной невысокой трубой, при морозе обеспечивающей хорошую тягу, огромного деревянного пропарочного чана для пихтовой лапки и двух холодильников: одного змеевикового в большой бочке и другого, конечного, в длинном деревянном корыте. Вся система, соединенная последовательно трубами, вовремя действия выделяла из своего открытого конца корыточного холодильника струйку жидкости, текущую в банку маслоотделителя, у которого, в свою очередь были две трубочки: пониже, для стекания воды и другой, повыше для стока пихтового масла. Сперва масло лилось струйкой, но под конец гонки только капало в сборную кружку.
Настало утро, когда под началом Соловьева я заступил на смену после Рузаева, который, выбросив отработанную лапку, голым, только в трусах, выбрался из пропарочной кади, накинул на себя тот самый тулуп, которым Соловьев, а потом я накрывались на переднем возу, и побежал в барак. Мне теперь надо было выпаренные побуревшие пихтовые ветки отбросить подальше от края чана и начать загружать его слой за слоем свежей пахучей лапкой, каждый слой, плотно утаптывая, чтобы ее уместилось, по возможности, больше. Окончив, я накрыл чан тяжелой деревянной крышкой, тяжесть которой несколько уравновешивался противовесом журавля, затем тщательно замазал глиной все имевшиеся цели. Теперь осталось залить до нужного уровня водой котел, сменить воду холодильников, черпая ведром из речки, потом разжечь топку. Гонка начиналась кипением воды в котле и продолжалась без перерыва 22 часа. Так выгонялось наибольшее количество пихтового масла. Не дай бог, если огонь в топке угасал хоть на короткое время: из-за этого резко уменьшался выход экстракта. Еще в продолжении смены нужно не переставая подливать в холодильники холодную воду. Воистину,- работы не до дремоты! К утру, когда масло перестало выделяться, я порядочно устал. Но еще предстояло отодвинуть крышку чана и опростать его! Как только снялась крышка, все окуталось непроницаемым облаком пара, в котором, ничего не разглядеть! Подоспевший Соловьев дал мне похожие на сандалии деревянные обутки, принес тулуп, вилы и велел раздетым приступить к последнему завершающему смену делу. В чане я почувствовал себя, как в парилке. Ноги в неудобных обутках скользили. Вслепую зацепил первый навильник лапки, с большими усилиями выдернул и выбросил его за край. Второй выбросить наружу было не легче - так ветки спеклись в целое. Подцеплялось только выборочно и мелко, сердце заходилось от жары, пар и пот слепили глаза. Чем глубже я, в муках выгружая, опускался, тем нестерпимее мне становилось! Терялась уверенность -вообще смогу ли я выгрузить чертову лапку. Я клялся, что если все одолею, тут же откажусь от такой работы, послав к лешему все прельщающие соблазны. Наконец, выбросив последний навильник, я был в совершенном изнеможении. Выбравшись голым из кади, мороза даже не почувствовал. Ждавший Рузаев, накинул на меня тулуп, помог влезть в пимы, хлопнул дружески по спине, крикнув:
- Поздравляю! С крещением! Дуй до хаты отдыхай!
...Рухнув на нары, не сбрасывая тулуп, в нем и доспал до обеда, встав с ноющими костями, разбитым телом и чувством голода...
- Ну и влип с такой убийственной работой, которую не выдюжить!- стрельнула мысль. - Такое только возможно выносливому сибиряку, привыкшему терпеть!
Но одевшись и получив полагающийся пай, (килограмм, целый кирпич!) свежего, утром тетей Машей испеченного хлеба, стал глядеть веселей.
Сибирь научила понимать истинный чудесный вкус черного хлеба. Ни одна из нынешних сдоб, печений или тортов не может для меня с тем прошлым сравниться! Свой кирпич я почти весь уписал в один присест всухую. Трапеза совсем примирила с предстоящим завтра. Килограмм хлеба являл обеспеченность. Ныне мы забыли значение хлеба как инструмента власти, заставлявшего работать не за деньги, потерявших цену, но за граммы хлебушка... Я не знаю, как устроены люди там, где питаются рисом, кукурузой или бананами, но мне хоть маленький ломтик хлеба к пище совершенно необходим. В дни, когда приходилось жить одной картошкой, начинала изводить изжога, а голод появлялся почти сразу после очередной еды. Хлеб был необходимостью, хлеб был вожделенным, хлеб был под жесточайшим контролем государства. Сжатое жито в колхозе только обмолачивалось и, если кто-то, кто замечался в краже пусть горсти зерна, то лагерь ему был обеспечен. Каргасокское районное зерно все отсылалось в область и только там мололось, чтобы оттуда по разнарядкам снова, уже учтенной мукой быть пересланным обратно в район распределения. Хлеб был кнут и пряник власти.
Не буду описывать свою вторую смену гонщиком. Постепенно с приобретением навыка и хватки, работа стала терпимей. Перед разгрузкой кади стал примечать, откуда дует ветер, чтобы против него временами высовываться из облака пара для освежающего вдоха, поднялось, что лапку подцеплять вилами надо начинать у стен чана, что выгодней вместо воды в холодильники таскать наколотый лед, что все надо делать не спеша, но скоро. Временами с Рузаевым поочередно себе устраивали купания. Когда вода большой бочки змеевика теплела, свободный от смены раздевался и в ушанке погружался в нее, где сидел по горло в нагревающейся воде пока терпелось. Потом красным раком выбирался надевал исподнее и, накинув тулуп, припускал в барак. Удивляло, что никто из остальных членов нашей бригады не следовал нашему примеру, хотя такая водяная баня доставляла большое удовольствие, и, как я после узнал, почитаема японцами давно. Жизнь моя устроилась. Днем у окна я мог основательно чинить свою одежку, порядком истрепавшуюся в тайге, «каждый сучок просит клочок».
Среди ватаги царил лад. Правда, в развлечение иной раз парни набросятся на девиц с криком: «Девок мать!», и те их с удовольствием, в веселой свалке отбиваясь, лупили по чему попало, пока окрик мужиковатой тети Маши не прекращал возню, и молодежь успокоясь, продолжала дела свои каждодневные дела.
С очередным поселочным обозом пришла большая перемена нашему бытию. Ново-Югинская семилетняя школа, обеспокоясь отсутствием учеников артели имени Менжинского, обратилась в район и добилась приказа: Ново-Югинскому коменданту вернуть всех учащихся с пихтового завода к продолжению школьных занятий. Взамен обозом прибыли ссыльные из Молдавии, которые нигде не работая, прозябали, нищенствуя по окрестным деревням. Уехавшего Рузаева теперь сменил сирый румын, бывший военный моряк Констанцы. Новенькие расположились в противоположном от меня конце нар у входной двери. Жизнь продолжалась для меня прежним порядком, пока я не стал чувствовать укусы и обнаружил в белье первую платяную вошь. Дальше эта нечисть размножилась и превратилась в настоящую казнь египетскую. Приходилось днем находить мартовское сугревное место в лесу и раздевшись догола давить наползших за ночь хвостатых врагов. Но через время исподнее покрылось в поясе бисеринками уже собственных народившихся гнид, а тело в том месте охватил зудящий обруч расчесов. И раньше по части гигиены бригада жила неустроенно, но теперь барак, переселенный прибывшим людом, вовсе чистоту не знавшего, стал отвратительным. Ночью, при выходе, свежий воздух вызывал головокружение, а по возвращению, тяжелый кисло-сладкий смрад барака отщипал дыхание. Вот действительно точно сказано: «Хоть топор вешай!» при «грома тресковении» желудков! Пихтовый завод обернулся каторгой.
В день, когда меня к вечеру прибывшим обозом наконец вызвали обратно в Старое-Югино, я на ночь глядя бросился в обратный путь. Не останавливаясь и не заходя к дегтегонам, шагал напроход через тайгу, освещенную яркой луной, сопровождаемый жутковатым уханьем приставшего сыча... Порой в черных тенях мерещились затаенные опасности, заставляя еще прибавлять шаг. В таком напряжении пролетела ночь, что телом я почувствовал усталость только, когда, совершив путь в 90 немерянных километра, вышел к Васюгану, на противоположном берегу которого увидел свой чужбинный приют.
Я снова дома!

РДК

Маленькая башенка над очертаниями прибрежных зданий как-то сразу врезалась в мою память, когда, подплывая к берегу на обском пароходе, везшего ссыльных рижан, я рассматривал незнакомый Каргасок...
А дальше было унизительное распределение растерянных «чудных новеньких» по точкам, их посадка на баржу... Дальше - первоначальное существование белой вороной в деревне Старо-Югино...
Осенью вместе со счетоводом Лапковым первый раз шагал по таежному тракту в районный центр, имея общее задание - вдвоем пригнать из Каргаска артелью купленную лодку. Слово «тракт» не употреблялось в смысле «дорога» в Латвии, и потому мой наивный вопрос, - часто ли тут проезжают тракторы, - Лапков сразу не понял...
В Каргасок мы пришли поздно, при сиянии нескольких электрических лампочек, вызвавший острый приступ тоски памятью о насильно отнятой родной Риге. Но особенно уютно, когда, переночевав на столе конторы Райлесхимпромсоюза, я был свободен до следующего утра, когда с Лапковым, после улаженной им артельной отчетности, мы должны были в гребной лодке водным путем вернуться в Старо-Югино.
Отчужденно, как любопытствующий илот или пария, наутро пошел осматривать неизвестный Каргасок. Село всего две центральные улицы, далеко не было городом, однако по с Старо-Югино не равнялось людностью, пристанью, дымившим около нее пароходом, своими проводами телефонных линий, несколькими торговыми точками. Зайдя в одну, самую большую, с голубой вывеской РАЙМАГ, на ее пустоватых полках увидел школьный учебник географии. Обрадовавшись, потратился, чтобы, наконец, разобраться, куда же нас советская власть завела. Выходя из магазина, неожиданно встретил госпожу Весман, с которой вместе с ее сыном были соседями по верхней полке нашего вагона рижских административных переселенцев. Оказалось, что Янись, тоже лицеист, но старших классов, сумел перебраться в Каргасок, и теперь мадам Весман, сделав в магазине свою покупку, пригласила меня к ним.
Но сперва о покупке.
Оказалось, что Райпотребсоюз завез новинкой в село большую партию зеленых кофейных бобов, с которыми потом не знали что делать: ни жареными, ни вареными их есть было невозможно- и остались они без спроса, став головной болью кооператоров. Теперь «странные» бобы продавались без всяких продовольственных карточек любому, к радости нового контингента, умевшего бобы поджаривать, толочь, превращая неликвид в душецелебный кофейный напиток...
Весманы ютились в одной из каморок барака, называемого «Соединенные Штаты» или «Шанхаем». Последнее прозвище закрепилось за ним напоминая о ее учреждениях, памятую ее учредителей, построивших сперва одну хибару на берегу реки из хламника, что Обь к ним наносила, потом продолжавших пристраивать следующие жилища, экономия при этом одну стенку. Китайцы куда-то исчезли, и теперь несуразное строение, издали напоминавшее сороконожку, новые ее обитатели звали «Соединенными Штатами» потому, что жили тут ныне разноземцы: остяки, поляки, молдаване, цыгане, эстонцы, немцы, украинцы, латыши и прочие варяги.
В каморке Весманов имелось роскошество, оставшееся им от прежнего жильца: точка местного радиовещания - черная картонная тарелка громкоговорителя «Рекорд» завода имени Козицкого. Такое даже для коренного жителя считалось трудно доступным! Для меня, прожившего в поселке совершенно изолированно от мира, теперь Янись, вскоре пришедший с работы, стал сущим кладезем новостей, почерпнутых им из ленинской «газеты без бумаги и расстояний»!
Время близилось к трем, призывая откланяться, чтобы своим присутствием не стеснять обед Весманов, но они и слушать про мой уход не хотели: пришлось принять участие в трапезе с заключающим ее чудесным кофе. Разговоров было много: кто из знакомых где поселен, кто умер, кто уже побывал в Каргасоке, что слышно о войне...
Потом Янис повел меня ознакомиться с достопримечательностями села: собственно только одной - Каргасокским Домом Культуры. Он и был тем здание, башенка которого привлекала мое внимание на пароходе. Конечно, в Риге много деревянных зданий, но все они или обшиты досками или оштукатурены, но такое большое, как эта постройка РДК голого бревна, была мне еще невидалью. По рассказу Яниса, Каргасокский РДК являлся самым большим среди подобных в Новосибирской области и построен таким благодаря идее ленинградской профессуры сосланной в Каргасок, объединившие спущенные сметы зданий пожарной каланчи со сметой Дома Культуры. Проект осуществился возведением простого РДК, в котором было место пожарникам, а каланчей служила башенка над крышей клуба.
Янис обладал прирожденным даром общения. В РДК он, хорошо владея русским языком, завел знакомых, называвших его почтительно Иваном Ивановичем из-за его умения казаться знатоком всего, любой разговор превращая в интересный, перча его шуткой, улыбаясь в отращенные для солидности во всю щеку пышные рыжие усы.
Поднявшись в читальный зал, я был удивлен художником клуба Кармановым, переносившим изображение с открытки свободного от руки, без всякой координатной сетки, на большое полотно подрамника. Беседуя, он как бы между делом обводил мягким графитом нам скрытый, но ему одному на полотне видимый точно увеличенный рисунок оригинала!
Следующее лето выпало удачным. Прежнего грубоватого председателя артели Коровина сместили, и на его место назначили Шестакова. Потом перевели в другой поселок недалеко избача Трунтова, прислав из Каргаска заведующим клубом молодого военного, раненого, гвардейца, ленинградца. Он действительно начал заботится о культурном быте поселка. С помощью Шестакова и учительницы Шамраевой, помещение клуба побелили, вычистили, поставили пьесу Островского, основали точку обмена книг передвижной районной библиотеки. Новый заведующий клубом, лишившись в бою ноги, передвигался на костылях, но для просветительских надобностей ему было нужно часто посещать район: по симпатии в такие дни он у Шестакова выторговал меня своим «гондольером». В поездах Александр устраивался в обласок лежа, я садился на корму и начиналось приятное для него путешествие с гребцом и понимающим слушателем в моей персоне.
В Каргаске он брал меня на полное попечение. В селе Александр всегда окружал себя фронтовыми собратьями схожей судьбы, тогда одетых в армейские гимнастерки с пришитыми ленточками (желтой - легкое ранение; красной - тяжелое) на груди, во множестве прибывших тем летом в райцентре, и под их прикрытие я тоже вместе с Александром проникал в столовую, питаясь мне не положенной жидкой ржаной похлебкой. Ночевали мы у его друга, заведшего себе зазнобушку-солдатку с приличным домиком такого изыска, как крашенный пол, кормившей нас сытными ужинами. Одним вечером фронтовая братва провела меня в РДК, где Белорусский театр оперетты ставил «Запорожца за Дунаем».
Нарушая снова последовательность, делаю вставку, дабы поведать, что до белорусов весь Каргасок в прошедшую зиму был покорен авторитетом руководителя эвакуированного Ленинградского театра - Меркурьева. Все работало на него: спешно возводилась боковая пристройка к клубу, чтобы быстро вдвигать в нее декорации при их сменах. При нем клуб зимой так хорошо отапливался, как никогда до и после, а обслугу театра вышколили в струнку как в гвардии. Конечно Янис свел с Меркурьевым знакомство, что в будущем содействовало переезду Ивана Ивановича в Томск где он потом устроился администратором городского театра. По открытию навигации Меркурьев со своими артистами к вящему облегчению районного начальства уехал, оставив в наследство недоконченную пристройку (потом разобранную на дрова) и всю арматуру электрического освещения сцены РДК.
... Итак, вот такими «фронтовыми» стечениями я после Риги первый раз в Сибири очутился в театральном зале, ожидая оперетту... Медленно гаснет свет, оркестр играет увертюру, раздвигается пурпурный занавес, и через короткое время я увлечен сценическим действием, забыв, что нахожусь в Каргаске!
Когда нам с матерью посчастливилось перебраться в Каргасок, то в начале мы стали жителями упомянутых «Соединенных Штатов», чуть не смытых рекой в тот год страшной бурей на Оби со всеми населениями. Но зато, между прочим: главное - жилище было совсем близко от РДК! А РДК имел целых три библиотеки. Такой подарок судьбы истосковавшемуся по книгам! Естественно, сразу записался в ту, что для взрослых, став, наверное, самым прилежным ее читателем.
До сих пор меня удивляет то множество русских и иностранных писателей - классиков, чьи произведения допускались цензурой компартии к чтению. Они ведь давали правильные, совсем не одобряемые большевиками ответы на вопросы критически думающего человека о происходящем! (Золя, А.Франс, Л.Толстой, Щедрин ...) Известно: прошлое объясняет настоящее! В том, видимо, состояло одно из отличий коммунистов от гитлеровских национал-социалистов, отправленных расизмом, что последние бездумно у себя в Германии в библиотеках большинство даже немецких классиков изъяли.
Однако сие опять уход в политические рассуждения!
Заметив мое обязательное исполнение библиотечных правил, мне разрешили самому себе выбирать книги в запаснике. Это было большим доверием, за которое благодарен еще и теперь, давшее мне возможность самообразования, подыскивая нужное среди ненужного книжного множества. Затем записался в детскую библиотеку и был поражен той прекрасной детской и юношеской литературой, которая создалась уже при советской власти. (Маршак, Чуковский, Кассиль, Гумилевский...)
Однажды заведующая библиотекой, зная меня работающим в МРС, обратилась с просьбой от имени коллектива РДК (именно такими словами!) раздобыть к очередному киносеансу ведро горючего для электростанции кинофикации РДК. Я, конечно, ведерко нефти принес, но этим дело не кончилось. Эта электростанция была самым слабым звеном в системе РДК, так как имели в годы войны никакого технического обеспечения и существовали одним лишь попрошайничеством.
Так наглядно обнажались контрасты, характерные для Каргаска того времени: внушительное здание РДК, а перед ним непроходимое болото; отдельный дом с трехкомнатной квартирой обставленной хорошей мебелью первого секретаря райкома, и клетушки общежития для райисполкомовских работников рядом...
Так же электростанция при РДК: тесная избушка, куда втиснули старенький движок, допотопную динамо-машину фирмы «Сименс и Галске», больше музейный экспонат, чем объект эксплуатации, древний генератор переменного тока и страшно дымившую при растопке плиту. Плита была обязательна: в ней разогрели запальник для запуска двигателя... Но питала станция вполне современную тогда звуковую киноустановку ТОМП и давала ток современными рампами и софитами, оставленных клубу Меркурьевым. Станция постоянно требовала то смазочного масла, то ведерко горючего при ее скудном лимите на нефтебазе и непрекращающемся ремонте. Постепенно я стал своеобразным меценатом - нищим для РДК: токарными работами, ведром горючего, банкой смазки, а иногда замещением механика Афанасия Лаврентьевича Гаврилюка, способствуя так деятельности Каргасокского Дома Культуры, потому что летом, кроме кино, только станция освещала танцевальный зал и давала ток для освещения сцены во время концертов наезжающих гастролеров. Конечно, я имел свободный вход на любой киносеанс, спектакль или вечер танцев в клубе.
Бывший РДК в целостности не сохранился: снесены зрительный зал на 300 мест, сцена, за которой располагались артистическая гардеробная, гримировочная и квартира сторожа. Зал был обшит по Инзу панельным поясом, а выше его вагонкой в елочку, обогревался четырьмя печами: две у стен перед сценой, две в задних углах при входе. Зрители сидели на скамьях со спинками, партийный бомонд за барьером, долженствующим изображать ложу. При отделки помещения панели окрасили в темно-коричневый цвет, а вагонку и скамьи в какой-то тускло - зеленый, придав этим всему залу прекрасную фактуру натурального дерева, как к этому стремятся сегодня.
Клуб - это люди его посещающие и обслуживающий персонал. К сожалению, большинство их имен памятью утеряны, в том числе и милых библиотекарш, но некоторые сохранились.
Начну не в хронологической последовательности, а по значению. Самым ревностным и плодотворным деятельностью был художественный руководитель Дмитрий Погорелов. Будучи демобилизованным военным. Используя то свой авторитет фронтовика, то свою обаятельность, он выбивал средства для постановок, собирал вокруг себя постоянный состав любителей сцены, интересно вел занятия. Успех спектаклей обеспечивался его режиссерским призванием. Вершиной всего стал им созданный настоящий любительский театр с собственным оркестром!
К тому времени в клубе начал трудиться художник Алексей Калнынш, создававший почти из ничего замечательные декорации для Театра Погорелова. Калнынш изменил угрюмый интерьер зрительного зала, окрасив его в теплые кремовые тона и покрыв потолок плафоном, расписанным узорами латышского орнамента. Очень жаль, что эта превосходная работа не сохранилась. Погорелов и он много сделали как просветители. Но как бывает часто: за их добро Бог плательщик...
С момента постройки РДК клуб стал единственным местом показа кинофильмов, выпускаемых тогда на очень легко воспламеняющейся пленке. Поэтому для киноаппаратной в деревянном здании клуба был встроен кирпичный бокс. В войну главным киномехаником работала Валя Иванова, маленького роста, но обладавшая очень острым язычком: большой командир, но при том отличный товарищ! В аппаратной стояли два звуковых дуговых кинопроектора: первый обслуживался помощницей Валентины, второй - ею самой. Бокс имел при каждом проекторе два отверстия в стене зала: одно для светового луча, другое - для наблюдения экрана. Находившуюся внутри бокса перемоточную, где должны хранится части демонстрируемой картины (обычно Бабин было около десяти), в свою очередь, отделяла кирпичная перегородка от аппаратной. Вот какие предосторожности из-за очень горючих фильмов! Показ происходил следующим образом: оба проектора заряжались каждый своей бобиной, из которых концы пленки проводились по зубчатым колесикам механизма передвижения, потом захлопывались пожарагасящие и фильмовые каналы, проверялось, закрыта ли заслонка дугового фонаря (если фильм не был в движении, то он немедленно загорался от жара светового луча!), потом сближались угли ламп и между ними шипя, возникала ослепительная электрическая дуга, которую вовремя горения приходилось регулировать, следя за ней через затемненное окошко кожуха фонаря. Валя, пристав, по малости роста, на специально для нее сделанную подставку, приникала ухом к отверстию зала, ударяла по электронной лампе звукоусилителя, чтобы уловить в зале мелодичный звон, свидетельствующий об исправности электроники. И вот - все готово - можно начинать! Гасится свет в зале: «Раз, два, три - начали!», - командовала Валентина. Помощница раскручивала ручку привода своего ТОМПа, включала синхронный электродвигатель, открывала заслонку фонаря и сеанс начинался. Когда бобина первой части заканчивалась, Валентина внимательно следила за экраном: как только на нем появлялись предупреждаю метки. Валя раскручивала свой ТОМП и снова командовала «Начала». При этом сначала она открывала заслонку фонаря, а помощница свою закрывала. Зритель такие манипуляции, конечно не замечал.... Но не всегда все проходило гладко: нередко старые пленки, не раз побывавшие в кинотеатрах области, рвались. Склейка обрывов требовала времени. В зале поднимался шум и топот, иногда стучали в стенку бокса даже туфлей! Совсем плохо, если вдруг аппаратура отказывала и сеанс переносился на другой раз. На когда? Это было не известно, и тут вступает в рассказ новая персона:
Афанасий Лаврентьевич Гаврилюк.
Это был человек ссыльных судеб. Отец его видный уездный врач в царское время, имевший в своем распоряжении казенный автомобиль, сумевший во время начавшейся Первой Мировой Войны послать своего сына в Харьковский университет... Потом они оказались по разные стороны границы... Афанасий Лаврентьевич, почти окончив университет, решился на переход советской - молдавской границы, но при этом был схвачен. Тогда еще за такое не расстреливали, а ссылали: так Афанасий Лаврентьевич оказался в Каргасоке. Тут он служил на почте: устанавливал первую радиостанцию района, монтировал радиоузел, телефонную централь, однако в чистку СССР тридцать девятого года от политически не благонадежных служащих из почты был изгнан. То было время ушибленных страхом и подозрительностью... Только через трудные хлопоты ему разрешили быть мотористом электростанции кинофикации при РДК. То, что она действовала, что киноаппаратура чинилась, что работали кинопередвижки района всю войну и в тяжелое время после войны, благодарить следовало только его. При том Афанасию Лаврентьевичу ежегодно приходилось бороться со стихией: в весеннею таль, избушка станции тонула в разбежавшихся водах окружающих снегов, и только он спасал от порчи ее электрическое хозяйство. Тогда почти полмесяца ни кино, ни танцев в Каргаске не было, и все зависело от того, как Лаврентьевич с нанесенным водой ущербом справиться! Его значение, его постоянные заслуги на технической ниве РДК, (а значит, и культурной!) так никогда никем не были осознаны и отмечены.
О киносеансах оповещала доска синего цвета, выставляемая при входе РДК:
......такого числа, звукхудфильм......... такой то.........
Начало в 8 часов.
Потом с появлением цветной кинопленки демонстрировали цветхудзвукфильм. Иногда сеанс для кинофикаторов значил нервное напряжение: в дни табельных праздников, когда неизменно шла картина «Ленин в Октябре» показ ее должен был проходить без сучка и задоринки.
Настоящий стресс пришлось пережить при демонстрации картины «Падение Берлина». Сколько помню, она проходила летом, во всяком случае, районная электростанция, где к тому времени я был электриком, стояла на ремонте. Ремонт прервали, чтобы на время показа сталинской эпопеи празднично освещать весь клуб. Всех нас, участников чрезвычайного события, собрали в НКГБ, соседствующим с РДК, и после строго внушения велели подписать обязательство, по которому мы становились ответственным за любую осечку в ходе намечаемого мероприятия. Правда, прислана была совершенно новая копия фильма, однако, сидя в зале, тяготеющая угроза мешал мне спокойно смотреть первую послевоенную советскую цветную картину, объясняющую первоначальные военные отступления Красной Армии тем, что они были запланированы стратегией. Это доказывалось вставленными в сюжет картами военных действий, на которых множество стрел поясняло, как артиллерия от одной оставляемой позиции перемещалась на другую, заранее укрепленную пушками резерва, усиливая ее своей огневой мощью. Этим через несколько следовавших плановых отступлений создался огневой бастион, вобравший как новые орудия доставленных военной промышленностью, так и огромное количество орудий отступавших к нему советских частей, став неодолимым для вермахта. Скажу: тогда мне, не видевшего войны, такое объяснение казалось достоверным, а фронтовики о былом уже предпочитали помалкивать.
В дни, когда картин не показывал, на стене клуба висело другое объявление, тоже на синем фоне, очень лаконичное: ТАНЦЫ, начало 8 часов. Вход 5 рублей.
На них главным действующим лицом становился Карл Риекстинш. Карлу посчастливилось тем, что в ссылку его повезли вместе с его аккордеоном. Вероятно, футляр инструмента показался проводившим арест чекистам обыкновенным чемоданом, и потому Риекстинш прибыл в Подъельник с великолепным «Хонером». Этот же «Хонер» вскоре помог ему перебраться в Каргасок и устроиться в РДК баянистом. Кроме того Карл был музыкантам на пирушках тутошнего начальства нарасхват и могила после них. Эта молчаливость ценилась... На танцах Карл флегматично играл по слуху. Его крупная фигура излучала невозмутимость даже тогда, когда он сбивался с такта. Ему это прощалось и в зале, лишь на мгновение слышался перетоп танцующих, снова ловящих ритм. Ровно в двенадцать ноль - ноль он игру кончал аккордом, и никакие уговоры не могли его заставить остаться в зале после того хоть еще минуту.
Однажды жена мне рассказала о новом эстонце, явившемся в Каргасок из периферии: она его знала еще мальчиком, хорошо игравшим на рояле. Теперь он возил воду в артели им. 18-го партсъезда.
«На ловца и зверь бежит!» - сказал я себе, увидев незнакомую эстонскую личность едущую мимо РДК сидя на вихляющей колесами двуколке с бочкой. Остановив, после короткого знакомства потащил Гунара на второй этаж к расхристанному пианино читального зала: он сел, пробежал длинными пальцами всю клавиатуру, мгновенно запомнил все немые и вконец фальшивившие клавиши, потом сразу, избегая порченных, исполнил обеими руками одну из тогда популярных мелодий. Сомнений не стало: в Каргаске появился новый талант! Он играл еще и еще: открылась дверь, удивленно заглянула библиотекарша, потом за ней другие читатели, привлеченные звуками необычной музыки...
Мы договорились починить пианино. Несколько дней вместе клеили приводы молоточков, потом я выковал ключ, которым Гунар настроил инструмент... Кончилось тем, что Петраудзе был принят сторожем РДКи поселен в комнатушке за сценой, а пианино общими усилиями всех работников клуба со второго этажа переволокли на сцену. С тех пор хорошая музыка в клубе звучала часто: после демонстрации очередного музыкального фильма Петраудзе садился за пианино и как по нотам сразу повторял все мелодии «последнего экрана». Само собой получилось, что теперь на танцах Карл без флегмы с Гунаром увлеченно музицировал дуэтом. Успех имели большой! Кассовые сборы повысились.
Самой заметной персоной, посещавшей танцы, была молоденькая прокурорша, возле которой собирался круг поклонников: регулярно ходили общительные сестры Кузнецовы, дочери третьего секретаря райкома; врачихи амбулатории, местная модница и львица Аристова, но почти никогда танцзал не был переполнен: не хватало кавалеров, а танцевать шерочка с машерочкой - какое удовольствие? Ох, много мужчин покосила война! Негласный приказ Сталина: вводить снова в обычай польки, мазурки и гопаки да па д'эспани взамен «западных» танцев, печально отозвался на доходах клуба.
Но при театральных постановках зал всегда был полон! И не удивительно: спектакли, поставленные Погореловым, имели хороший художественный уровень, участники самодеятельности готовились серьезно. Помню, как тщательно работал Валентин Григорьевич над образом коварного иезуита в драме «Овод».
Когда в день нашего отъезда весь багаж уже был на пароходе а билеты кают в кармане, но до отплытия еще оставалось несколько часов, я с семьей в последний раз пошел в РДК смотреть картину шансонье Ива Монтана. Вместо ТОМГГов тогда уже работала новая аппаратура, превосходящая старую оптикой и звучанием, обновленный зал стал уютным, и только одно напоминало о прошлом: это был давний странный зритель, не пропускавший ни единого сеанса, но всегда сразу засыпавший после нескольких минут во время кинопоказа. И в этот день, как всегда, он мирно дремал до самого конца картины.
А потом? Потом я стоял на палубе отплывающего парохода, смотрел на башенку Каргасокского РДК, пока она исчезала, чтобы остаться лишь в моей памяти...


Источник: Сборник "Гуманитарная экспедиция "Прощение и память" 2006 - 2007 г.
Добавить комментарий
Имя
E-mail
Сообщение
*Пройдите проверку:


Просмотров этой страницы: 1428